Томская НЕДЕЛЯ
Отдел рекламы:
+7 (3822) 78-42-91
Томск, Россия
+10.4C

Геннадий Хандорин. Капитан большого корабля

  26    0

Хандорин Геннадий Петрович Около ста пятидесяти лет фамилия Хандориных существует в Томске

Отец на фронте

— Когда забрали в армию отца, я точно не помню, в сорок первом или сорок втором году, но на фронт он не попал, его зачислили в стройбат. Стройбат тогда строил какой-то объект в Новосибирске, на Оби. По-моему, это был мост, который соединяет Новосибирск с Кривощёково. Отец рассказывал, что однажды он провалился под лёд, весь вымок, но остался жив и здоров. Потом отца демобилизовали, наверное, сдали они свою работу. Одним словом, отец вернулся к нам в Татарск и некоторое время мы опять жили все вместе.
В году сорок третьем или сорок четвёртом отца вновь привали в армию, какое-то время он служил в Бийске, а потом уже летом 1944 года, их отправили на фронт. Это событие я вспоминаю так: отец каким-то образом сообщил маме, что они будут проезжать через нашу татарскую станцию, и просил, чтобы мы пришли повидаться с ним. Конечно же, мы пришли. Поезд стоял относительно долго, и у нас было время пообщаться. Отец рассказывал, что томичей было довольно много, даже целая бригада сформировалась, но на фронт они сразу не попали, отправили их на Украину, в местечко, под названием Первомайское. Протекает в тех краях какая-то речка, так вот, наши томичи собрали в этом месте гидростанцию. Какая уж там была гидростанция, можно себе представить, но, тем не менее, электричество она вырабатывала. Потом их всё-таки отправили на фронт, но воевал мой отец не долго. Это был уже самый конец войны, воевали в Чехословакии, немножко не дошли до Праги. Отец мой остался цел и невредим.

Возвращение в родной город

Вскоре война закончилась. Я очень хорошо помню это время. Основной нашей бедой по-прежнему оставался голод. В Татарске у нас была корова. Кормить её было нечем, по этой причине доилась она плохо. Война заканчивалась, корову мама продала, и в апреле 1945 года, из Татарска мы поехали на родину — в Томск. В Томске в бабушкином доме жила тётя. Бабушка к тому времени уже умерла, её похоронили на кладбище за первым Томском. Звали мою бабушку — баба Фатя — Феоктиста Яковлевна Максимова. И вся родня с её стороны была Максимовы.
Был такой случай, ещё до войны. Квартира у нас была двухкомнатная, в одной из комнат стояла железная родительская кровать. Мама испекла пирожки, готовила она очень вкусно, особенно ей удавались сладкие блюда, а мамины пирожки были настоящим лакомством. И вот, взяв пирожок, я радостный поскакал по квартире, запнулся, ударился об железную раму родительскую кровать и разбил нос. После этого происшествия ездили мы с мамой к врачу в Томск, поправлять моё здоровье, но нос мой так и остался чуточку кривым.
Маму мою звали Галина Павловна. Родом она была из Минусинского уезда, но не из самого Минусинска, а из деревни. Маминого отца — деда Пашу, я никогда не видел, но мама часто о нём рассказывала. Работал он в школе, по-моему, даже был директором. Детей в его семье было много. По складу своего характера, как говорила мама, он был строгий и довольно жёсткий человек. По профессии моя мама была сельской учительницей. На момент знакомства с моим отцом, она как раз работала в сельской школе.
Возвращаясь к нашему переезду из Татарска в Томск, скажу, что это была целая история. Уехать из Татарска в Томск напрямую было невозможно, сначала мы должны были доехать до Новосибирска. Мама купила билеты на поезд. Надо сказать, что в Новосибирске жила младшая сестра мамы — тётя Нина. У неё мы планировали остановиться, чтобы какое-то время отдохнуть. Процедура посадки в поезд была следующая: прежде, чем сесть в поезд, каждому, купившему билеты было необходимо пройти санитарную обработку. Нужно учитывать то время, заканчивалась страшная война, но жилось голодно, у многих были вши, а особенно у детей. Без справки, подтверждающей, что человек прошёл санитарную обработку, в вагон не пускали. В ходе санитарной обработки человек мылся, а одежду его «прожаривали» при высокой температуре. Всё это должно было способствовать тому, чтобы не распространялись болезнетворные бактерии и насекомые. Уже «осанитаренные», мы отправились к поезду. Билеты у нас были в общий вагон. Багаж небольшой. И вот нам объявляют, что ехать мы не можем, поезд заполнен, мест нет, и нас не пускают. Что тут началось: мама в слёзы, сестра в слёзы, я тоже. Кое-как мы уговорили кондуктора нас пропустить. Зашли в вагон, но там ни то чтобы лечь, там сесть было негде. Тем не менее, как-то мы пристроились. Помню, я ехал в тамбуре. Поезда ходили тогда медленно, ночь пришлось пробыть в поезде, и эту ночь я провёл под лавкой, другого места не было.
Приехав в Новосибирск, мы поехали к тёте Нине, переночевали у неё. Но надо было ехать дальше, в Томск. Тогда ходил поезд Бийск — Томск, потом долгое время этот маршрут ещё существовал. И вот приехали мы на родину, в Томск. Я уже говорил, что это был апрель, но апрель в разных регионах Сибири в одно и то же время — это разные вещи. В Татарске на тот момент уже всё растаяло, пробивалась трава, а в Томске только всё начиналось.
Первое время мы пожили у тётушки. Учитывая то, что в Татарске мама продала корову, какие-то деньги у неё были, и она начала искать нам жильё. Потому что, конечно, это была не жизнь, смущать родственников своим присутствием мы не хотели. Примерно в квартале от родительского дома отца, мама нашла избушку, которую продавали. Сейчас в Томске есть улица Лебедева, кстати, раньше она носила название Ремесленная, сейчас по этой улице ходят трамваи, она пересекает улицу Киевскую, так вот, на углу этих улиц и была эта избёнка. Была она маленькая, наверное, тридцать квадратных метров всего. Владельцами дома были женщина с сыном, сын этот был лейтенантом МГБ, служил в министерстве государственной безопасности, тогда это так называлось. Звали его —Леонид Макаров, а работал он шофёром у руководителя областного МГБ.

Весна сорок пятого года…

Живём мы в Томске — я, мама и сестрёнка, отец на фронте. И вот наступает день, когда по радио объявляют о том, что война закончилась.
9 мая 1945 года в Томске был хмурый, дождливый день. Настроение, естественно, у всех было приподнятое, мы пошли в город, смотреть, где и что происходит, но ничего особенного не увидели, тем не менее, все вокруг были радостные.
Возвращаясь к нашему быту, скажу, что жили мы достаточно тяжело: за водой нужно было ходить на водокачку в сторону Тверской. От нашего дома надо было пройти приблизительно квартал, там стояла нечто вроде шестигранной будки из красного кирпича, кстати, местами они до сих пор сохранились. Надо сказать, не было такого, что поставишь ведро, и тебе просто так нальют воду, необходимо было купить талон. По такому талону отпускали два ведра воды, которую я носил на коромысле. Ну а что такое два ведра воды в доме? Так что, за водой мне приходилось ходить часто.

День ненастный

Приблизительно в это время в нашей семье произошло страшное происшествие, которое, наверное, повлияло на всю жизнь моей сестры. В Томске жил так же мой двоюродный дед Дмитрий Федотович Хандорин. Он был священником и был знаменит тем, что при всём при том, был совершенно слеп. Мне рассказывали о том, как он ослеп: в родительском доме через двор была протянута проволока, по которой на цепи бегала собака. Был какой-то праздник, в доме было много гостей, дед вышел на улицу. К тому времени уже стемнело, освещения во дворе не было и, направляясь, быть может, в туалет, который стоял во дворе, он ударился об эту проволоку, которая была натянута на уровне его глаз. После такого происшествия он начал терять зрение и ослеп окончательно. Но, несмотря на свою слепоту, он продолжал служить в церкви. И вот когда мы переехали жить в Томск, в мои обязанности входило водить его в баню. Жил он в деревянном доме, по-моему, на втором этаже, в районе Белого озера. Чтобы на эту горку прийти, необходимо было подняться по довольно высокой деревянной лестнице. Саму квартиру, в которой он жил, я не очень хорошо помню. В назначенное время я приходил к Дмитрию Федотовичу, брал его за руку, и мы шли в баню на улицу Крестьянскую (ныне Шишкова). Баня эта так и называлась «Крестьянская». Там я его мыл, а потом обратно вел домой.
Однажды летом, когда мой отец ещё был в армии, я в очередной раз повёл Дмитрия Федотовича в баню. Вернувшись после своего похода домой, я увидел, что около нашего дома толпится народ, ничего хорошего это не сулило. А произошло следующее: я ушёл, мама тоже куда-то на время вышла из дома, и моя сестрёнка осталась одна. В 1945 году ей было десять лет. Пока она была дома одна, в дом постучали, она открыла дверь. На пороге стояли три мужика. Согласно словам сестрёнки, один из них к нам уже заходил ранее, и действительно, я припоминаю что-то такое, заходил к нам один демобилизованный, посидел, поговорил да и ушёл. Может быть, он ходил с тем, чтобы что-то высмотреть. Но в этот раз он пришёл не один. Сестрёнка, естественно напугалась, завизжала и они упрятали её в подполье. А домик наш отличался тем, что у него не было фундамента, нижний венец брёвен лежал прямо на земле. Был в полу люк, в который её и затолкали, подперев сундуком, чтобы она не смогла из него выбраться, а сами обобрали нас, вынесли всё, что только было возможно. Брать в то время у нас было нечего, и несмотря на это, всё-таки что-то унесли. В подполье, между землёй и нижним венцом брёвен, сестрёнка начала руками рыть землю и вот так постепенно копая, она вылезла. Конечно, её увидели люди, собралась толпа, мама уже пришла, вызвали милицию. Ничем это дело не кончилось, кроме того, что сестрёнка моя страшно напугалась.
Сейчас моей младшей сестре 80 лет, я довольно часто её навещаю.

Школьные годы

Тем временем, жизнь шла своим чередом. Наступила осень, начался учебный год. Я учился в школе № 15 на улице Тверской. Это было двухэтажное деревянное здание, совсем рядом располагался пришкольный парк. Школа была сравнительно недалеко от нашего дома. С Ремесленной улицы мне необходимо было перейти Фрунзе и идти дальше в сторону Герцена. Пятый класс я закончил в этой школе.
Позднее в одном квартале от педагогического института была построения кирпичная трёхэтажная школа с фасадом, выходящим на улицу Герцена. Была эта школа № 43 и в шестой класс я уже пошёл в неё. Старую деревянную школу потом снесли, а вот 43-я работает по сей день.
Время шло, а отец с фронта не возвращался, помню, мы очень его ждали. Я несколько раз бегал на вокзал встречать поезда, в надежде на то, что вернулся отец. Но отца всё не было. Как-то в сентябре я возвращаюсь из школы, а отец дома. Мы все было очень счастливы.
Отец мой был очень умелый, мастером он был на все руки. Первое, что он сделал в этом доме — переложил печь. Снёс старую и сложил свою, с длинным дымоходом. Такие печи отапливают помещения лучше, так как, отдают больше тепла. Помню, как мы впервые эту печь затопили и как мы ждали во дворе, когда пойдёт дым из трубы. Второе, на что обратил внимание отец — туалет. Сейчас мы совершенно на эту тему не задумываемся, а раньше всё было совсем иначе. И страшно сказать, что это у нас тогда до приезда отца собой представляло. Конструкция была такой: колья, вбитые в землю и по этим кольям был сделан плетень, крыши не было вовсе. И вот отец эту ситуацию исправил, построил нам новый туалет, и недалеко от самого дома. Потом отец выстроил сени, так сказать, расширил площадь нашего дома. Родители купили корову и организовали ей в сенях стайку. Та часть города, где мы жили, тогда считалась окраиной Томска, корова была не только у нас. Рано утром пастух собирал стадо, а вечером пригонял его обратно, т. е., где-то недалеко эти коровы паслись.
Вот так мои родители устроили свой быт после окончания войны.

Учителя

Моя сестра Ира тоже пошла учиться. Женские и мужские школы тогда были раздельными, школа, в которую ходил я, естественно была мужская, а она ходила в школу № 4 на Алтайской улице, в одном квартале от нашего дома.
Что хочется особо отметить, учителя у меня были первоклассные. Особенно запомнился мне Виктор Фёдорович Козуров — учитель русского языка и литературы. Он был фронтовик, на уроки приходил аккуратно одетый, но в солдатскую форму. Сапог я у него не помню, были на нём ботинки и обмотки. Вот в таком виде я его вспоминаю. Так как жить семье Виктора Фёдоровича было негде, им выделили одну из классных комнат, и все они в ней проживали. Учитель он был великий. Характер имел суровый, человеком был немногословным. Вспоминается такой случай: по-моему, это был десятый класс. Проходили мы творчество Максима Горького, читали роман «Мать». Виктор Фёдорович задал учить монолог Павла. На уроке меня вызвали к доске, я начал читать: «Мы социалисты, а это значит…», — и вдруг понимаю, что всё остальное я забыл. Виктор Фёдорович подождал немного, вспомнить я не мог, таким образом, он поставил мне двойку. Конечно, я расстроился, но это была первая половина учебного года, а во второй половине года, уже перед выпускными экзаменами. у нас было повторение пройденного материала. И вот, Виктор Фёдорович опять вызывает меня, но в этот раз я читал заданный текст от начала до конца без единой запинки, с выражением, на что Виктор Фёдорович поставил мне пятёрку с двумя плюсами.
Так же запомнился мне учитель математики — Владимир Николаевич Юдин. Внешность у него была отталкивающая: высокий рост, лысая голова, большой горбатый нос. Жил он один, снимал комнату близко с нашим домом. Кроме того, что он учил нас, преподавал так же математику в ТГПИ. А рассуждал он таким образом, допустим, никогда не информировал учеников о грядущей контрольной работе, чтобы мы специально не готовились. Он считал, что это мешает ему контролировать процесс того, как мы усвоили материал. Тетради для контрольных работ у нас были отдельные, и Владимир Николаевич носил их с собой. Мы высматривали его в окошко и если видели, что Виктор Николаевич несёт в руках связку тетрадей, это означало, что предстоит контрольная. Наука эта, надо сказать, была крепкая.

Мечта о море

К концу учёбы в школе я полностью определился с тем, кем я хочу быть, а мечтал я служить на флоте и быть военным моряком. Откуда возникло такое желание, сказать точно я не могу, быть может, фильм какой-то посмотрел, в душу запало, и ничего другого я уже не хотел. Моё желание быть моряком привело к тому, что я отрастил себе небольшие бакенбарды. Однажды я что-то писал на доске, и неправильно написал, тогда Владимир Николаевич сказал: «Вот что, адмирал Нахимов тоже баки носил, но математику он знал».
Где-то в десятом классе все мы, ученики мужской школы, проходили процедуру приписки к армии. Состояла она в том, что мы должны были пройти медицинскую комиссию. И в результате медицинского осмотра у меня обнаружился дефект зрения — «цветоанамалия», это не дальтонизм, но что-то похожее. Мне выдали книгу, в которой были какие-то сложно составленные картинки разных цветов, и вот половину картинок в этой книге я различил, а более сложные цветовые сочетания уже не видел. И выдали мне заключение, в котором говорилось о том, что к военной службе я не гожусь. Мне показалось это очень обидным. Я тогда подумал, может быть, я не гожусь исключительно к строевой службе. К тому моменту я узнал, что в Ленинграде было военно-инженерное училище, подумал, что на инженера-то меня должны принять. Написал письмо в это училище. На удивление, через некоторое время мне пришёл ответ. Письмо было написано на фирменном бланке этого училища, так что сомнений в том, что оно именно оттуда, не возникало. А ответ был таков, что требования к военнослужащим морских и сухопутных войск одинаковое и никаких исключений нет. Так что, стало очевидно, о службе я могу только мечтать.
Школу я закончил с серебряной медалью. Дело в том, что в экзамене по русскому языку, в сочинении, я где-то не там поставил запятую, получил четвёрку, следовательно, уже не золотая медаль. Но особой разницы всё равно не было, потому что выпускников школ с золотыми и серебряными медалями принимали в ВУЗы без экзаменов.
Был у меня в школе друг — Гена Скороспелов, к сожалению, его уже нет в живых. В школьные годы были хорошими друзьями. Его мама преподавала политэкономию в ТГУ, рос мой друг без отца.
И вот однажды нас обоих вызывают в обком комсомола, и объявляют о том, что формируется группа ребят, которые отправятся во Владивосток в военно-морское училище, так что нам предстояло ехать туда. И опять было необходимо пройти медицинскую комиссию, но на сей раз я её прошёл. Как это объяснить, я не знал. Или им нужно было укомплектовать группу и по этой причине решили не замечать этот мой дефект, либо, мне не всю эту книгу показали, так или иначе, но комиссию я прошёл. Поехали мы во Владивосток.

Путь во Владивосток

Это было лето 1950 года, наверное, уже июль. Для меня это было целое событие. Из Томска собралось десять или пятнадцать ребят. Ехали мы на перекладных, т. е. всё время на пригородных поездах. Сначала мы доехали до Тайги, но пока мы ехали, я вдруг заболел. Чем я заболел было непонятно, у меня поднялась температура, на вокзале станции Тайга меня поместили в какую-то комнату, ночь я отлежался, выспался, а утром проснулся здоровым. Дальше мы поехали до Мариинска. В Красноярске пересадка была долгой, у нас выдался свободный день, помню, что мы пошли гулять по городу, сходили посмотрели Енисей. Дальше наш путь проходил через Иркутск. И вновь пересадка. Помню, что в Иркутске ребята купались в Ангаре, я побоялся, вода в Ангаре холодная, всего 8 С. Купаться, конечно, было невозможно, ребята просто нырнули и вынырнули. Вот и всё купание.
Так с пересадками мы ехали в сторону Владивостока.
Чего мы только не увидели по дороге. А какая красивая наша российская природа, это же просто чудо, настоящее наслаждение для глаз. Помню такую станцию «Ерофей Павлович», названа она так в честь казака Хабарова, в его же честь назван и сам Хабаровск. Вокзал в Хабаровске находился на горке, перрон внизу. Накупались мы в Хабаровске в Амуре. Возвратились на вокзал в субботу, а в воскресенье надо было ехать, до Владивостока оставалось ещё двадцать два часа и мы успевали на День флота.

Для справки

Хандорин Геннадий Петрович
с 1985 по 1990 гг. — генеральный директор Томского нефтехимического комбината; с 1990 по 2000 гг. — генеральный директор ФГУП «Сибирский химический комбинат» (г. Северск Томской области). Член Совета по промышленной политике при Правительстве РФ с 1993—1994 гг.
Автор около ста публикаций и ряда изобретений в области технологии атомных производств; профессор, доктор технических наук, действительный член Академии технологических наук РФ, действительный член Азиатско-Тихоокеанской Академии материалов. Обладатель государственной премии РФ в области науки и техники — 1997 г.. В 1998 году был удостоен звания «Человек года—1998» , присваиваемого Американским биографическим институтом. В 1999 году отмечен дипломом «Лучший руководитель государственного предприятия» (Российская общественная комиссия по присуждению Национальной общественной премии им. Петра Великого).
Человек, корни которого уходят глубоко в томскую, сибирскую землю, какую линию ни возьми — материнскую или отцовскую. Были в его древнем роду и предприниматели, и учителя, и мастеровые. Кажется, что всего понемногу вобрал он в себя от них, ведь управлять крупнейшим в мире атомным предприятием ему пришлось в очень не простые для нашей страны годы.

Ирина Лугачёва(Продолжение. Начало в № 07 от 19.02.2016)

Читайте также на сайте:

  1. Иван Максимович Жулин. Сталинградский «синдром» прокурора!
  2. Николай Куприянов фронтовой связист
  3. Алла Заостровская. Точное попадание
  4. Иван Жулин. Сталинградский «синдром» прокурора!
  5. Татьяна Зверева. Художник, педагог, женщина…
  6. Кто «ставил» трамвай на рельсы
  7. Ярослава Беспалова. Волшебная керамика
  8. Хандорин Геннадий Петрович (биографические очерки)
  9. Последний герой
  10. Смелость научного поиска
Рейтинг
Метки:

Опубликуйте свой комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля отмечены звездочкой *

Яндекс.Метрика

Посетителей на сайте сейчас: 12

Мы на Flickr

    Наш адрес

    Email: red@tomskw.ru

    Телефон: +7 (3822) 78-42-93