Томская НЕДЕЛЯ
Отдел рекламы:
+7 (3822) 78-42-91
Томск, Россия
+10.4C

Герман Завьялов. Очарованный странник

  42    0

Художник с мировым именем основной темой своего творчества сделал родной край.

01… Он написал более 3000 картин. Лучшие из них хранятся сегодня в музей­ных коллекциях Томска, Иркутска, Комсомольска-на- Амуре, в картинной галерее Кемерова, в нескольких народных галереях области. Работы живописца находят­ся также во многих отече­ственных частных коллек­циях и в частных собраниях Франции, Германии, Швей­царии, Польши, Японии, Америки. Его знают и ценят по всему миру, но местом жительства он выбрал Томск. Хотя точнее сказать, что адрес по прописке – это река Обь. Именно ей он обязан своим вдохновением и лучшими годами жизни. Отшельник, затворник, тво­рец. Несет самим себе на­значенный дозор по Сибири. Бережет ее в полотнах, что дышат суровой свежестью и дикой правдой.

О природе, Оби, севере может го­ворить подолгу и с большим ин­тересом. Без устали восхищаться деталями и шутить по поводу не­комфортности существования в этих своих дальних походах. Мы сидим в его мастерской в окружении много­численных картин, старых вещей, подобранных на городских свалках, и говорим о жизни и творчестве. В октябре ему исполнится 78. Сед, бо­родат и могуч. Одет в ярко-синюю рубашку и джинсы, рубашка под­черкивает ослепительную синеву его глаз, а джинсы придают образу законченный молодцеватый вид. Прибаливает, но виду не подает, не жалуется, опирается на костыль (повредил ногу) – и много курит. А еще хлебосольно угощает омулем: «Отведайте, не побрезгуйте. Друг привез из дальней поездки». И вид­но по глазам, как самому хочется отправиться в эту самую дальнюю поездку…

Любимые краски детства

Завьялов и по рождению, и по ха­рактеру – настоящий сибиряк. Род Завьяловых пошел от потомков сибирских казаков и ссыльных си­бирских переселенцев. В 1937 году Герман Завьялов появился на свет в деревне Зарянка Тюменского райо­на Омской области в семье школь­ных учителей. Дед же Германа был художником-самоучкой, владел уважаемой в деревне профессией – расписывал печи. Рисовал и Герман в детстве постоянно.

А какие могут быть первые рисун­ки у мальчишки послевоенных лет?

— Первые рисунки – как Гитлера в заячьи петли ловил… – вспомина­ет художник. – Жили мы в Сибири, в Тюменской области, и рисовать начинал чагой на бересте. Рисовал заячьи петли, в которые всегда «по­падался» Гитлер. Но это совсем не значит, что рисунки были черно-бе­лые. Краски были под рукой (улыба­ется). Надо красную — клюкву раз­давишь, надо голубую — голубику, ягод много — вот тебе и краски.

Думал ли тогда Герман, что его первые опыты рисования станут профессией на всю жизнь?

— Я как-то нашел несколько сво­их детских рисунков, их и сейчас показать не стыдно. Дети все та­лантливы. Но потом нужен какой-то дополнительный толчок интереса. Мы часто переезжали — родите­ли были учителями в интернатах детей народов Севера. И во всех школах меня заставляли рисовать школьную стенгазету (они везде на­зывались одинаково – «За учебу!»). В сорок седьмом году по северным рекам шел пароход с членами пра­вительства. Смотрели, как народ живет, или что другое — не знаю.

Но был на пароходе народный ху­дожник Кибрик. Он пришел в нашу школу в Сургуте, повесил на доску большой лист ватмана, взял кусок угля и, почти не отрывая руку от ли­ста, в минуту нарисовал Ленина. Это произвело на нас сильное впечатле­ние. Мы все хватали уголь, пробова­ли подражать. Но после семилетки я поехал поступать в мореходку, в Ханты-Мансийское училище. Мы ведь на северах почти всегда жили около большой воды, я и на веслах, и под парусом ходил. Поступить не удалось, опоздал на экзамены. На­ученный этим опозданием, после десятилетки в Пензенское художе­ственное училище я приехал за ме­сяц до экзаменов.

И не зря. Оказалось, нужно ри­сунки, акварели представить. Ну, я нарисовал, что помнил по нашим се­верным местам. Кроме «колючки», конечно, которая всегда была перед глазами — у нас же там везде лагеря были — мирское что-то нарисовал, а о технике акварели понятия не имел. Написал акварель как маслом. Комис­сия посмотрела — что-то диковатое. Но решили принять. Да я бы обрат­но все равно не поехал, мне от Пензы до бухты Тикси было добираться 28 дней поездами, пароходами…

Ученичество в радость

Учился Завьялов увлеченно и са­мозабвенно, изучал искусство в знаменитом Пензенском музее им. Савицкого. На каникулы обязатель­но уезжал домой к родителям – в родную Сибирь, где много рисовал с натуры, писал пейзажные этюды. По возвращении в училище Герман устроил из этих натурных работ свою первую персональную вы­ставку. Окончив училище, Герман так же легко, с первого раза, посту­пил в Московский художественный институт имени Сурикова и окон­чил его в 1966 году по мастерской Д.К. Мочальского. Во время учебы объездил почти весь Советский Союз. Красный диплом получал из рук министра культуры Екатерины Фурцевой…

Стал ли уже художником после получения диплома? Он и сегодня говорит, что не перестает удивлять­ся и учиться. Постигать красоту мгновения, дарованного жизнью. И верно еще то, что художником становится тот, у кого душа болит, если он не воспроизведет для других ту красоту, тот свет природы, кото­рые сам видит. Так говорит об этом:

— Обидно — я вижу, а никто дру­гой не увидит! Вот и стараешься за­помнить и передать. Для себя самого и под кроватью можно рисовать и никому не показывать. Картина — мое отражение мира, мое восхище­ние миром. Но не просто какой-то куст нарисовать, а передать, что этот куст эмоциональное навевает, поче­му душа откликнулась. Но свет, цвет все понимают по-разному. Южные художники, например, армянские, грузинские, все видят ярко, навер­ное, у них наследственность такая. Но в яркости, в разнообразной цве­товой гамме, на мой взгляд, теряется цельность картины.

Представьте, что Куинджи в своей великой картине «Ночь на Днепре» нарисовал бы еще лодку, рыбаков, еще какие-то детали. Эти детали убили бы картину. Не надо худож­нику быть «многословным». На­строй можно и через какое-то одно яркое пятнышко передать — бакен, чайку, рыбу… Художнику нельзя «промахиваться» взглядом, нельзя, чтобы картина уходила за рамку или выскакивала вверх. Важно, чтобы все замыкалось в поле зрения, чтобы картина входила в тот размер, кото­рый может охватить глаз.

Поиск цвета и «звучности»

Было время, когда Герман Завья­лов увлекался, по его собственно­му определению, декоративными качествами света, работал с цветами, как говорят искусствоведы, «повы­шенной звучности»…

— Был такой период. Но потом меня вновь больше стали интере­совать оттенки небольшой гаммы цвета, созвучного северу — серого, зеленого, голубого.

Оказалось, что даже холодный серый цвет можно сделать макси­мально «теплым». Один из крити­ков насчитал на моей картине около пятидесяти оттенков. Я специально к этому количеству не стремился — так получилось. Тем более что до рекорда Шишкина мне далеко: он, говорят, видел сто (!) оттенков чер­ного.

— Периодически и сейчас у меня что-то не получается, — продолжает Герман Николаевич. — Пишешь — и вдруг срыв, потерял чувство цвета.

Снова пробуешь — не то, не то… В Крыму, куда я каждый год ездил к маме зимой, у никак долго не полу­чалось зимнее море, я свои этюды долго никому не показывал. А по­том… стало получаться. В совсем уж кризисный момент можно переклю­читься на графику, резьбу по дереву. Подождать, пока снова не начнешь видеть цвет.

Шестидесятник по духу

По мнению специалистов, у худож­ника Германа Завьялова прочные корни – живопись 60-х годов. Имен­но в это время он после окончания Института имени Сурикова приехал в Томск. Институт Сурикова в то время давал, пожалуй, лучшую про­фессиональную подготовку в нашей стране. После его окончания Герман Николаевич вполне мог остаться в Москве. Но он вернулся на родину – туда, где чувствовал себя органично. 60-е годы – один из наиболее пло­дотворных периодов в истории жи­вописи XX века.

В эти годы появилась целая плеяда художников, которые своим творче­ством отрицали мишуру и фальшь искусства предыдущего периода. Герман Николаевич существовал в этом «потоке» очень естественно, поскольку это отвечало его чело­веческой сущности. Сам масштаб северной природы был ему понятен и близок. В Томске он очень быстро возмужал как художник и уже через два-три года был сформировавшим­ся живописцем. Такое бывает далеко не всегда. Даже самые ранние его ра­боты легко узнаваемы. Достаточно увидеть две-три, чтобы никогда уже не ошибаться. У него свой особый язык выразительности…

Томский период – это отдельная тема в творчестве художника и со­всем отдельная тема для разговора. Томским периодом он называет время, проведенное здесь со свои­ми друзьями и коллегами. Но есть и неожиданные страницы его твор­ческой биографии, как то – участие в выставке «Сибирь социалистиче­ская», проходившей в Томске.

Он так вспоминает об этом:

— На предварительном этапе кар­тины чуть ли не с лупами в руках изу- чали партийные чиновники, чтобы не пропустить какую-то неполит­корректность, углядеть «двойной смысл». С одной из картин, «Сур­гутский край», случилась подобная история. Внешне в ней не к чему было придраться: огромные, до неба, серые нефтеналивные баки, перед деревней, сбоку река, на ней обласок, женщи­на на коромыслах воду несет, старые избы, клуб, петух на крыше…

— Картина и называлась вначале «Последний крик петушка», — вспо­минает художник. — Завотделом пропаганды обкома партии, фами­лию уже не помню, придрался тогда к названию кинофильма на афише. В картине на стене магазина висит афи­ша кинофильма «Три товарища», а под ней — как он только углядел — малюсенькие такие мужички «со­ображают «на троих». «Нет такого фильма — «Три товарища», — гово­рил партийный пропагандист,— есть фильм «Два товарища» (я потом не поленился в справочник кино за­глянуть — был такой фильм, «Три товарища». И не один, а целых три). Картину кое-как отстояли. Томские художники Гена Ламанов, Василий Черемин, Саша Шумилкин сказали, что тоже снимут свои работы, если работу Завьялова уберут.

Вообще, когда я только приехал в Томск, меня почти сразу обвинили в формализме. Тогда это было су­ровое обвинение. Лигачев как-то про мою снятую с выставки работу сказал: «Рано еще. Не созрел!». А по­том приезжает с группой секретарей обкомов в ГДР, а эта картина там на выставке советских художников. Он орловскому секретарю говорит: «Смотри, мой художник здесь вы­ставлен, а твоих здесь нет!».

Тот партийный чиновник был не­глупым человеком. Он, скорее всего, прекрасно понял, что такого есть в картине «Сургутский край». Об этом позже писала искусствовед Лилия Овчинникова: «Жизнь в Сибири бурлила, на тюменском и томском се­вере шла масштабная добыча нефти. Это сейчас мы понимаем, что не все так хорошо оказалось для природы, а тогда всех переполнял энтузиазм. Герман Николаевич первым из ху­дожников понял, что это явление многостороннее, что идет не только освоение природы, но и решительное наступление на нее, попирается куль­турный слой. И у него, как у челове­ка севера, это вызывало протест. Он предчувствовал катастрофу».

— Про катастрофу, может, сильно сказано — «предчувствовал», — про­должает Герман Николаевич. — Но она действительно случилась. На полреки деревень уже нет, народ обской деградировал, спился. Люди- то хорошие, добрые, а в социальном плане жутко обделены. Человек без звезды в душе не знает, куда ему су­нуться. Церковное – не заменяет, се­верные люди не так воспитывались…

Запечатлеть ощущение

Герман Завьялов — прекрасный рассказчик, остер на язык, у него колоритные образы, выпуклые описания. Ему однажды предложи­ли: «Николаевич, пиши рассказы». Он: «Какие рассказы?! Я же рисую! Я могу оставить людям этот мир в сво­их ощущениях! Пусть будет память у тех, кто это видел. Как «Вечерний звон» у Левитана, видишь картину – слышишь звон.

Надо, чтобы молодые художни­ки, которые идут по нашим следам и придут нам на смену, помнили об этом, — говорит Герман Николае­вич. – Надо делиться ощущениями, а то люди забыли, что такое земля, дерево. Надо вернуть людям и де­рево, и землю. И только тогда они смогут услышать звон, какой слы­шат художники. Запечатлеть ощу­щение – быть в ответе за время, за­ботиться об исчезающем.

…Время, отведенное для беседы, подходило к концу. Уже неловко было злоупотреблять внимани­ем немного уставшего художника. Пришло время принимать лекар­ства— возраст берет свое. Герман Николаевич привстал. Могучий крепкий человек с пронзительным взглядом синих-синих глаз. Сказал на прощание: «Девонька, во всем надо запечатлеть ощущение…».

Запечатлела…

Татьяна Шелест

Читайте также на сайте:

  1. Возрождаем традиции
  2. Кинжалы Прометея в руках томича
  3. Куклы в нашей жизни
  4. Иван Жулин. Сталинградский «синдром» прокурора!
  5. Бог – в каждом
  6. Значение праздников в русской культуре
  7. Вещий Олег Ефремов
  8. Пасхальное Богослужение
  9. Дорогие образы России
  10. Золотые головы, золотые руки
100%
Рейтинг

Яндекс.Метрика

Посетителей на сайте сейчас: 4

Мы на Flickr

    Наш адрес

    Email: red@tomskw.ru

    Телефон: +7 (3822) 78-42-93