Томская НЕДЕЛЯ
Отдел рекламы:
+7 (3822) 78-42-91
Томск, Россия
+10.4C

Кошмар Александра Макарова или Долгий путь домой

  165    0

Александр МакаровБывший мэр Томска рассказывает “Томской НЕДЕЛЕ” о том, что ему пришлось пережить за 9 лет, проведенные в колонии
Никто нас не может обвинить в лояльности к бывшему мэру города Александру Макарову. Ему доставалось от газеты “Томская НЕДЕЛЯ”, как никому — больше всех бывших и существующих градоначальников. Также как нельзя и обвинить нас в предвзятости по отношению к герою нашей публикации. Но факт остается фактом: то, что сделал этот первый, за всю 400-летнюю историю Томска мэр, тоже нельзя не заметить. И только слепой или предвзятый человек этого не увидит. Мы думаем, еще не один год работу градоначальников люди будут оценивать по работе именно Александра Макарова.
Наша газета оказалась единственным СМИ, которое не побоялось поздравить сидящего за решеткой бывшего мэра Томска Александра Макарова с 70-летием (“Томская НЕДЕЛЯ” № 1 от 8 января 2016 года).
Этот жест вызвал волну откликов со стороны наших читателей. Томичи звонили в редакцию, плакали, сочувствовали и желали узнать больше о судьбе Александра Сергеевича. Сегодня мы предоставляем такую возможность.
Нам удалось побеседовать с Александром Макаровым, который, будучи мэром Томска, и сумел завоевать искреннее доверие и уважение горожан, и это помнится спустя столько лет. Однако, несмотря на все заслуги перед городом, его осудили на длительный срок. Чуть больше месяца назад Александр Макаров вышел на свободу и вернулся в Томск. Своими впечатлениями об изменениях в городе, а также о том, легко ли оставаться в тюрьме человеком, Александр Сергеевич поделился с “Томской НЕДЕЛЕЙ”.
— Александр Сергеевич, вы получили поздравление с юбилеем от нашей газеты?
— Да, мне доставили несколько экземпляров. Я благодарен вашей газете, а также людям, которые не побоялись высказать свою точку зрения: Анатолий Черкасский, Владимир Бородич, Олег Попов, Вячеслав Новицкий — спасибо вам за искренность! Это люди, к которым я отношусь с глубоким уважением. Это настоящие мужики, которые не побоялись публично поздравить меня с юбилеем.
— Годы, проведенные в колонии, вы считаете выкинутыми из вашей жизни?
— Вряд ли я или даже мы с вами найдем человека, который бы считал иначе. Тем более, когда речь идет о российской колонии. Сказки Солженицына о том, что в колонии можно многому научиться — вздор. Ничему полезному колония научить не может. Человек там не только не развивается, но и отвыкает от нормальной жизни, забывает то, что нужно о ней помнить. В советское время было проще: человека сажали при Брежневе, и выходил он при Брежневе. Сколько булка хлеба стоила, столько она и оставалась в цене. Ничего не менялось. Сейчас даже три — четыре года в колонии — колоссальное отставание от жизни. Собственно, это со мной и произошло. Темп жизни, общественные отношения, технологии — все меняется.
— После вашего ареста дети, родные, близкие друзья ощутили на себе все прелести административного ресурса?
— Конечно же, ощутили. Причем, в полной мере. Дочь работала заместителем начальника паспортно-визовой службы. Была в звании майора, и ей, мягко говоря, предложили уволиться. Она пришла ко мне в СИЗО посоветоваться. Я ей сказал, что так будет лучше, потому что завтра, не дай бог, подкинут паспорт какого-нибудь таджика со ста долларами — и все, чтобы показать, что вся семья такая. Ставилась задача, чтобы уничтожить даже память о первом мэре. С прессой тоже все понятно — о Макарове или плохо, или ничего. Что касается сына, так за первые четыре с небольшим месяца со дня моего ареста у него было 22 налоговых проверки. Сын спрашивал гостей, что так часто ходите? На что получал ответ: “Илья Александрович, вы же понимаете, нам сказали ходить, мы ходим, установка была найти, хоть что-нибудь найти”.
Это обычная советская, а потом уже российская традиция — система подавления личности, система подавления всего. Законно это или не законно, это уже никого не касается, главное, чтобы был выполнен приказ. Палочную систему никто не отменял.
— После вашего ареста многие друзья и знакомые предпочли от вас дистанцироваться. На суде только один человек вел себя достойно — это Владимир Найденкин. Его поведение заслуживает уважения. Он до конца остался другом и верным клятве Гиппократа?
— Это действительно так. Владимира Ивановича я знаю со студенческих лет, он немного младше меня, но уже тогда все знали, что Володя Найденкин — не только надежный товарищ, но и врач в самом высоком понимании этого слова. И сейчас с радостью подтверждаю эти слова. В наши дни, к сожалению, таких людей практически нет, это старая школа, которая постепенно уходит. Не знаю, какими будут нынешние врачи, но хотелось бы, чтобы они походили на таких как Владимир Иванович. На его коллег, которые работают с ним. Это уникальные люди, которые помнят клятву Гиппократа не только на вручении диплома, но и следуют ей всю жизнь. Молодежи есть у кого учиться и с кого брать пример. Это люди, которые понимают, что врач — это человек, который даже врагу на поле боя оказывает помощь. Для него существует больной с его болезнью, с его раной, с его травмой. И никаких идеологических, политических препятствий к больному быть не должно. Володя — врач с большой буквы.
— Не знаете, не испытал ли Найденкин все прелести административного ресурса? Вы, наверное, встречались? Ничего он не рассказывал?
— Нет. Вы знаете, Владимир Иванович — очень сдержанный человек. Он не хочет посвящать никого в свои проблемы. И я убежден, что ему, похоже, было очень непросто. Он мне на эту тему ничего не говорил, да мы как-то этой темы и не касались.
— Первые минуты после ареста в СИЗО и на утро когда проснулись?
— Первые минуты, честно говоря, не помню. У меня на самом деле поднялось давление, был гипертонический криз. Это было на самом деле, а не спектакль, в котором меня обвиняли. Я, если можно так сказать, очнулся и начал что-то осознавать действительно в СИЗО.
В СИЗО первое утро, немного анекдотичное. После бессонной ночи — давление. Под утро задремал. Кровати там это нечто. Не зря их называют шконками, хоть я стараюсь избегать этой лагерной терминологии, но кроватью это не назовешь. Вместо пружин на кроватях наваренные железные швеллера. Это, по сути, пытка. Так вот, открывается дверь со скрипом, с лязгом. Заходит мужик здоровый, лысый, с огромной деревянной киянкой. И идет ко мне. Я подумал про себя (смеется), что все — убивать пришли без суда и следствия. А над моей кроватью окошко. Я за ним слежу, он, молча подходит к окошку, и начинает по нему стучать. Звон, лязг, гром стоит невероятный. А я только задремал. И вот тогда я вспомнил, что я еще мэр, что я все же гражданин России. Я его спрашиваю: “Мужик, ты что стучишь-то тут?”. Он растерялся и говорит: “Александр Сергеевич, положено так, от побега” (смеется). Вдруг я ночью пилочкой для ногтей перепилю решетки и убегу.
— Давайте вернемся в 2006 год, когда за вами пришли и арестовали. Вам страшно об этом вспоминать? Что вы почувствовали?
— Конечно, страшно. Прежде, чем ответить на этот вопрос, сделаю лирическое отступление. Я привык изучать людей, потому что они мне интересны. Я обратил внимание, что в колонии есть две группы людей: те, кто признают свою вину, и те, кто знает, что сидит ни за что. Делать в тюрьме нечего, поэтому я просматривал дела заключенных. И могу сказать, что 30–40% из них — это “пустышки”. То есть, ничего за этими делами не стоит кроме желания посадить. Этим людям тяжелее всего.
Разговаривал я как-то с парнем Сашей из Новокузнецка, с которым у меня сложились хорошие отношения. За ним три убийства, и он совершенно спокойно относится к своим 17 годам, потому что знает, что виноват. Когда человек решается на преступление, то уже заранее допускает возможность, что может попасться. А вот я попал как раз в противоположную группу.
Когда мне принесли эту совершенно вздорную бумагу — о том, что я в чем-то виноват, что якобы брал взятку, я понимал, что это заказ, который любыми способами будет исполнен. И я ни на что не смогу повлиять. Поэтому мне до сих пор страшно вспоминать об этих минутах, часах. Тем не менее, пережить это надо.
(Продолжение читайте в следующем номере “Томской НЕДЕЛИ”)
Анастасия Скирневская

Читайте также на сайте:

  1. Петр Пронягин — из поколения созидателей
  2. Лариса Отмахова. Самая трудная роль
  3. Город в снежном плену
  4. Яркая жизнь в окружении живописи
  5. Томские казаки. Край географии. Где он проходит для них?
  6. Проверка из Москвы . Программа «Магаззино» в Томске
  7. Николай Вагин
  8. Язык Гете и Шиллера популярен в Томске
  9. Лариса Отмахова. Самая трудная роль
  10. «Реальному бою» в Томске 45 лет
Рейтинг
Метки:

Опубликуйте свой комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля отмечены звездочкой *

Яндекс.Метрика

Посетителей на сайте сейчас: 14

Мы на Flickr

    Наш адрес

    Email: red@tomskw.ru

    Телефон: +7 (3822) 78-42-93