Томская НЕДЕЛЯ
26 ЛЕТ НА ЗАЩИТЕ ВАШИХ ИНТЕРЕСОВ
Томск, Россия

Ольга Кортусова. “Вращая это колесо…”

   0

Стихи о жизни и о любви

Ольга КортусоваСегодня я проходила мимо того дома, где протекало моё детство с 7 до 14 лет. Это бывший переулок Владимировский, а сейчас Тимакова, 3. Удивительное чувство возникает, когда проходишь путями детства. Как будто ничего не поменялось: те же окна, та же клумба… И смотришь на это так же, как и раньше, когда была маленькой.
Наша семья жила Владимировском, 3, на первом этаже. Бывали случаи, когда мне приходилась залазить домой через окно, это случалось тогда, когда я забывала ключи от квартиры. И это было тогда обычным делом. Есть у меня такое чувство, что стоит только закрыть глаза, и окажешься именно в том времени, и, возможно, станешь той маленькой девочкой. Порой кажется, словно чешуйки времени наросли на тебя, но если их сбросить, время твоё изменится.
Постояв немного у своего дома, я прошла дальше, к 32-й школе, в которой я училась. Сейчас её отремонтировали, но не испортили. Вообще, я всегда воспринимала свою школу, как замок, и она снится мне сейчас как замок.
По маминой линии я коренная томичка… Улицы Томска для меня мои родные, “родовые пути”, гуляя по ним, я могу вернуться в любое своё состояние, которое переживала в прежнее время.

Бабуся

Был у меня в детстве такой период, когда я фактически не говорила, лет до шести, вернее я общалась на своём детском языке, лепетала что-то малопонятное для взрослых, и отчётливо произносила только два слова: “мама” и “кино”. В настоящее время, если ребёнок не говорит достаточно внятно к трём годам, мамы, папы и бабушки начинают бить тревогу: бегают по врачам, психологам, логопедам и прочим специалистам. Во времена моего детства всё было проще. Помню, что папа возил меня на саночках в психоневрологический диспансер к логопеду, потом занимался со мной, это был последний год перед школой, а папа был в докторантуре.
В сад мы с сестрой не ходили, днём нами занималась бабушка — Домна Петровна Плеходанова. Бабушка у нас была замечательная, с ней у меня связаны исключительно светлые воспоминания. Сестра Соня уже пошла в школу, я была младше на три года, так что с бабушкой я оставалась одна, мой птичий язык она не понимала, но у нас были дела: мы лепили пельмени, топили печку, принимали гостей.
В то время наша семья жила на улице Красноармейской, напротив “Дома с драконами”.
Бабушка родилась в 1878 году. Она была малообразованной женщиной, окончила четыре класса церковноприходской школы. К моему рождению бабушка прожила, по человеческим меркам, уже огромную жизнь, в которой были две войны и одна революция. И было у моей бабуси множество самых разных историй. И много знакомых, которые приходили к нам днём. Приходила со старой квартиры бабка-Соколиха. У Соколихи на голове было множество платков, и я так ни разу и не увидела её собственной головы. Сначала Соколиха снимала пуховую шаль, потом, как только ей становилось жарко, она снимала с головы толстый цветастый платок, но под ним оказывался следующий, потом ещё… причём, все они были разные: один в цветочек, другой в горошек, потом беленький и т. д..
Я совершенно отчётливо помню, что бабушка очень часто рассказывала историю о лодке, на которую она опоздала. Когда в Томске не было ещё понтонного моста, людей перевозили с берега на берег на лодке. Бабушка с подругами ходила в лес за грибами, видимо, они не рассчитали время и опоздали к переправе, торопились, бежали, кричали, а их не подождали… Лодка доплыла до середины Томи и начала тонуть, никто из её пассажиров не спасся. Это было ещё до меня. Истории моя бабушка рассказывала самые разные, слушать её мне всегда было интересно. Так я и росла.

Папа

Ольга КортусоваМой папа родился в Омске, и у тамошних моих родственников, естественно, была своя жизнь. Есть у меня рассказ “Крылатая кошка о трёх головах”, в котором я рассказываю о своих корнях.
Я расту из старого пня, и мне в общем-то всё равно,
что мир думает про меня — этот мир я знаю давно.
С той поры, как мой старый пень был цветущим и молодым,
но о том вспоминать мне лень, говоря языком простым,
потому что во мне весна, а что было уже не в счёт,
и божественно неясна жизнь по жилам моим течёт.

Родители моего папы: бабушка — Ольга Васильевна и дедушка — Пётр Иванович, были образованными людьми, омичами, но волею судеб познакомились они в Петербурге. Бабушка на бесстужевских курсах училась на врача, дедушка учился в петербургском университете на юриста. Вернувшись из Петербурга в Омск, они поженились, родили троих детей — Веру, Надю, и моего папу — Мишу. Надя умерла в 13 лет от аппендицита.
После революции мой дедушка не мог работать по специальности, он начал преподавать в школе, вёл какую-то политическую деятельность, что было запрещено. В 1937 году его забрали и расстреляли. Погиб он в бутырской тюрьме.
Мой папа в детстве перенёс туберкулёз ноги, даже сохранилась фотография, где он сидит в коляске после операции. Кстати, после этой операции одна нога у него стала короче другой на четыре сантиметра. Первые четыре класса обучения он пропустил, потом из-за этой же ноги он не попал на войну. Я иногда думаю, что может быть, благодаря этому я и появилась на свет. Мама с папой поженились в 1944 году. Папа мечтал быть юристом, как и его отец, но, тогда его считали сыном врага народа. Так что мой папа стал геологом.
В 1937 году, когда в нашей стране проходили массовые репрессии, во многих университетах страны массово снимались со своих должностей академики, профессора и прочие университетские работники, так что места освобождались. Томск не стал в этом списке исключением, многие были арестованы и расстреляны, а на вакантные места ставили молодые кадры. Таким образом, мой папа стал деканом геологического факультета ТПУ почти сразу же после окончания университета. Но ни в одну экспедицию, которая имела стратегические цели, его не брали — он был сыном врага народа. Потом вышла амнистия, дедушку реабилитировали, а мой папа стал проректором университета и проработал им четырнадцать лет.

Становление

Была у нас в семье традиция — ходить по воскресеньям в лес, вместе с нами собиралась огромная компания, мы отправлялись за город, жгли костёр, готовили еду, играли в футбол, зимой ходили на лыжах. В эту компанию входили вместе с детьми и в одиночку: Фурманы, Зельмановы, Нуварьева, Гуковские, Пушкарские, Дубовик, Рамазанов. И эта лесная часть моей жизни тоже сыграла свою роль.
В первый класс я пошла в школу № 29, это пересечение улиц Герцена и Красноармейской, сейчас в этом здании стоматологическая клиника, а потом мы переехали, и я перешла в 32-ю школу. В этой школе у меня появилась подруга — Наташа Елгазина, которую я очень люблю. Её не стало в 27… Наташа прекрасно рисовала, мечтала учиться в Петербурге, но осталась в Томске. Наташа одна из основ моей жизни. Когда ушли из жизни родители Наташи, мне в наследство достались её картины, я сделала выставку в “Доме искусств”, об этом событии в одном из номеров “Российской газеты” вышла статья. К этому же событию относятся такие строки:
Нищенство юности — острое счастье.
Крохи и те — на двоих.
Словно навек каждой ночью прощаться,
платье из дыма кроить.
Кошек и птиц, и барбосов — в соседи
(или свидетели). Кров
взглядом чинить, приводить для беседы
умников и дураков.
Ах, поцелуи! И пища, и воздух —
милостью божьей дары.
Тёплыми были высокие звёзды,
стройными — ливней хоры.
Если земля и казалась не пухом,
пухом ложилась трава.
Нищенство юности — светлая мука,
не передать в словах
.
После школы я поступила учиться в ТГУ на факультет прикладной математики и кибернетики. Для того периода наш факультет так же, как, например, физический, относился к тем факультетам, где позволялось мыслить свободно. Сейчас, обсуждая этот момент с друзьями по университету, мы удивляемся, что же нас всё-таки “занесло” на эти “галеры”, ведь кто-то из нас стал переводчиком, кто-то ушёл в литературу, как я, и мы приходим к выводу — нас привлекала свобода, в наши мозги никто не лез, нас не “давили” идеологией. Конечно, мы, как и все, сдавали историю КПСС, но в целом нам давали развиваться в рамках своих наук, а науки были такие: математическая логика, мат анализ — это конечно сложные науки, но что невозможно для женщины с интеллектом.
Сейчас, когда я вспоминаю годы своей учёбы, анализирую, то прихожу к выводу, что есть несколько способов учиться. Вместе со мной учился Серёжа Пергаменщиков, у него машина была в голове, а я учила математику, как литературу, проникая в эту науку всем своим существом. После окончания учёбы я работала в Сибирском физико-техническом институте, там я была инженером. Математика — это поэзия, но мне не повезло, я не состоялась как математик. К этому времени у меня родились дети Аня и Наташа.
Спустя время во мне проснулись странные таланты: сначала я начала лепить из замазки, потом рисовать. А потом один из сотрудников предложил продолжить стихотворение, дав первую фразу. С этого начались мои стихи.
Надо отметить, что люди в СФТИ всегда были разносторонне образованны, они были вольны в своих пристрастиях, читали разную интересную литературу, в том числе и запрещённую на тот момент. СФТИ в моём становлении сыграл огромную роль, особенно на меня повлиял Юрий Михайлович Гармаш, потому что именно он учил нас — молодую поросль — выражать мысль в беседе, знакомил нас с книгами, о которых мы не подозревали. Например, “Над пропастью во ржи” Сэлинджера он дал мне почитать на английском языке, и я прочитала её, как смогла. Вообще, книги на английском языке Юрий Михайлович читал и читает, как я понимаю, совершенно свободно. Я английский знаю условно, но кандидатский минимум сдала. Сейчас у меня очень большой интерес к Джозефу Редьярду Киплингу, есть у него такая книга “Сталки и компания”, в своё время это произведение прочитали братья Стругацкие, и их “Сталкер” появился именно оттуда.

Стихи

Стихи я начала писать лет в двадцать шесть-двадцать восемь. Сначала я писала стихи дикие, вольные, не относящиеся к литературному труду. В школе мы писали сочинения-миниатюры. У нас была замечательная учительница — Раиса Андреевна Гришина, очень красивая, умная, добрая женщина, она была моей любимой учительницей. Так вот, Раиса Андреевна могла войти в класс и сказать: “Сейчас мы будем писать сочинение-миниатюру: “Сегодняшнее утро” или “Как я шёл в школу”. А что такое сочинение-миниатюра — это буквально десять предложений, в которых ты весь. И именно тогда в школе я испытала это удовольствие — просто высказаться или вылить себя на бумагу.

Книги

В 1998 году с Ольгой Вакариной мы выпустили первую совместную книгу, которая называлась “Приглашение”.
Тогда Ольга рисовала графику, графика у неё была чудесная — летящая, цветная. Как это обычно случается, когда для чего-то приходит время, вдруг появляются заинтересованные люди, так произошло и с нами. Всё сошлось. Нашу первую книгу буквально вручную собирал Саша Миляков — наш издатель, в его жизни это тоже была первая книга. Книжечка была небольшая, но очень симпатичная, мы выпустили 300 экземпляров.
Вторая моя книга называлась “Шкатулка Клеопатры” — это была очень личная любовная лирика, мои стихи были в то время свободным потоком. А вот дальше всё начало складываться совсем по-другому. Я ушла со всех работ, у меня умерла мама, я поменяла место жительства, вышла замуж второй раз, и на творчество, конечно, это тоже сильно повлияло, я сменила амплуа.
У Александра Казанцева на тот момент была студия “Молодые голоса”, туда меня привела поэт Елена Клименко. В студии у Казанцева всё было непросто, там всё было по канонам: рифма, форма и т. д., и чтобы быть признанным там, нужно было, сохранив своё нутро, научиться писать по правилам. Этот момент моей жизни я определяю как период ученичества, но, как я поняла позже, он наступил для меня даже до прихода к Казанцеву.
Как ни странно это звучит, ко мне пришла муза в лице (или морде) рыжей собаки. Я шла по университетской роще, была ранняя осень, выпал первый снег, обтаивала чёрная земля. И вот, навстречу мне идёт рыжая собака, внимательно смотрит мне в глаза, я смотрю на неё, и тут, видимо, случилось чудо, помню, что я подумала тогда: “Как же, наверное, остро ты воспринимаешь этот мир, если я так всё чувствую”. И когда, поравнявшись, мы разошлись, я вдруг поняла, что я уже практически собака. После этой ситуации я начала писать от имени этой рыжей собаки. Переживания собаки требовали понятного и чёткого выражения, определённой формы, с подлежащим и сказуемым. В определённый момент, когда я уже совершенно прониклась жизнью собаки, мои родственники сказали мне: “Хватит, хватит писать от лица собаки”, но я должна сказать, что на меня находило, я писала потому, что не писать я не могла.

Музыка

Мне дали тело рыжей суки,
но это, видимо, ошибка:
я слышу ангельские звуки,
я плачу, когда плачет скрипка.
О, музыка! — святая пища
души. Вот снова улетает
душа на легких крыльях птичьих,
туда, где музыка играет,
где на божественные звуки
мир откликается улыбкой.
Мне дали тело рыжей суки,
а я хочу играть на скрипке.

У меня есть подруга, которая живёт в Америке, она психотерапевт. Прочитав мои стихи этого периода, она сказала: “Какая отличная идея выплакаться под чужой маской”.
Стихи эти были для меня глубоко личные, Казанцеву я их не понесла, написала ещё.
А в мастерской у Казанцева меня сначала разгромили. Хотя, то что я написала, ещё вошло в книгу “Для птиц и людей”, думаю, что это были одни из лучших моих стихов, они были, скажем так, переходные.
Не знаю, как переживу весну.
Всего-то лишь 12 марта,
А тополь пахнет первый раз в году —
Свиданием весенним тополь пахнет
Я всё забыла — думала — весна,
Когда ручьи и солнце пригревает.
И снежные сползают рукава
По крышам и опасно нависают.
Но тополь встретил запахом беды.
Я поняла, что я спала всю зиму,
А может, две. Но тем страшней весны
Опасный запах еле уловимый.
Не знаю, как теперь переживу
Рожденье внове и перерожденье.
Я куколкой в хитиновом дому
Спала, не ожидая пробужденья.

Сегодня

Ольга КортусоваКак я себя понимаю, мой период ученичества начинает заканчиваться только сейчас. Прошло довольно много времени, за которое изданы книги: “Шкатулка Клеопатры”, “Колыбельная для эпохи”, “Книга для птиц и людей”, “Простая песня”, “Новорождённая душа”.
Одна из последних моих книг — “Ясынька”, так меня называли когда-то. Сначала она называлась: “Человек птица певчая”. Кстати, почему был вариант назвать книгу “Человек птица певчая”: была у меня знакомая, которая рассказала мне историю о своём муже, бывшем военным, который, копая картошку, пел.
У меня были публикации в журналах “Сибирские Афины”, “Российской газете” в “Календаре поэзии”, ведёт его Дмитрий Шеваров, публикуюсь в сети под именем Ляля Плеходанова Кортусова (http://www.stihi.ru). Пишу, бывает, что и каждый день, видимо так должно быть. Вот одно из последних моих творений:
Вращая это колесо
себя источишь в прах.
И суть ясна, и явна соль,
и смерти явлен страх,
а всё ж налягу посильней,
а то пойдёт назад —
и весь от веток до корней
исчезнет светлый сад.
А потому — кати, крути,
а потому — вперёд —
и жизнь простив, детей расти
и бессловесный скот,
и сад словес — он до небес! —
не листья на весах,
а крыльев белоснежных весть
и света голоса.
О, только не останови —
как стронется потом?
Стираясь, плоть болит, кровит,
но вальс-то — невесом!

Фотографии из личного архива Ольги Кортусовой. На фото Ольга Михайловна Кортусова
Автор: Ирина Лугачёва

Читайте также на сайте:

  1. Беременность и летний отдых
  2. Главные льготники
  3. Ребёнок-гигант
  4. На ровном месте
  5. День настоящих мужчин
  6. Территория заблуждений (часть 2) ВИДЕО
  7. Новости спорта
  8. За свой счет
  9. Открытие сезона
  10. 70-летний марафонец
Метки:

Опубликуйте свой комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля отмечены звездочкой *

Яндекс.Метрика

Контакты

Email: red@tomskw.ru

Телефон: +7 (3822) 78-42-93

Отдел рекламы

Email: rec@tomskw.ru

Телефон: +7 (3822) 78-42-91